Я обосрался. В прямом смысле этого слова – сходил по-большому не снимая трусов, колготок и шортиков, всего того, что надели на меня, чтобы я не замерз. А мне все равно было холодно. Холодно было всем, а когда холодно всем, то все и молчат. Я не помню чего это я среди бела дня навалил в штаны, меня точно никто не пугал и у меня не болел живот, наверное я очень чем-то увлекся, я – увлекающаяся натура, увлекся настолько, что похезать в штаны оказалось пустяком и мелочью, вот я и не заметил как опростался. Видимо дело было именно так, во всяком случае мне хочется так думать, пусть так оно и будет – увлекся и навалил. Делов-то! Я уже сказал, в саду было холодно и это важно для дальнейшего понимания сути счастья. Такой тягомотно не сильный, безвременный, всепронизывающий холод, к нему даже привыкаешь, но становишься несколько заторможенно-летаргический, вяло эмоциональный. Воспитательница отвела меня в умывальную комнату в которой холод усиливался и отражался белым кафелем стен и расползался по коричневой плитке пола. Меня посадили в большой цинковый таз с горячей водой и вокруг плавали мои какашки. Как же мне было хорошо! Мне было хорошо не из-за плавающего вокруг говна, мне оно не мешало греться сидя в теплой воде по грудь и опустив руки в теплую воду. Говно вывалили в воду воспитательницы, в педагогических, как оказалось далее, целях. Их можно понять, мыть, даже собственных, детей не очень то вдохновляет, а уж чужих – и подавно, мало удовольствия. Тогда я об этом не думал, я сидел и млел от теплоты вокруг меня, я сгибался ниже и ниже, чтобы больше тельца погрузилось в теплую воду. Я был счастлив и улыбался. Воспитательницы привели всех мальчиков и девочек и они замерзшие и насупленные стояли плотным кольцом вокруг моего таза.
- Посмотрите дети на этого засранца! Посмотрите на него и никогда, никогда так не поступайте! Вы видите как это плохо, плюхаться в собственных какашках! Как это не красиво и как не хорошо?
Нужно признать, что эти наставления оторвали меня от наслаждения и я огляделся по сторонам, смотря на согрупников. Молчаливые, насупленные лица. Я не уверен, что они поняли как это «нехорошо», им мешал теплый пар окутавший меня и моя довольная физиономия. В этот момент я стал понимать, что скоро нравоучение закончится и меня неминуемо вытащат из купели, из говна, из пара. Все хорошее когда-то кончается. Я так хотел, но не знал как продлить свою теплую ванну. Я понимал, что вобщем-то некрасиво сидеть вот так обосравшимся в воде когда все остальные стоят и мерзнут. Я даже раздумывал над словами воспитательницы, что теперь со мной никто не будет дружить. Я готов был каятся и просить прощения, обещать исправится и больше никогда так не делать, но только находясь в своем цинковом тазу с теплой водой. Больше я ничего не помню, я не помню как меня вытащили и было ли испорчено мое реноме, но думаю вот это «нравственно-общественное крещение» наложило отпечаток на всю мою дальнейшую, необделанную, жизнь.